Исследования политики и управления в строительстве постсоветских обществ и государств: проблемы институционализации

В основу этой статьи положен ряд результатов научной стажировки автора на кафедре Деловой и государственной политики Школы управления им. Уволтера Хааза, Калифорнийского университета в Беркли, которая возглавляется Оливером Уильямсоном, президентом Международного общества по новой институциональной экономике и директором семинара по Институциональному анализу. Автор выражает благодарность профессору Оливеру Уильямсону, профессору Милтону Фридману, ведущему исследователю Гуверовского института (США), и доктору Майклу Бринтналлу, исполнительному директору Американской ассоциации политических наук, которые поддержали исследовательский интерес автора к сравнительному анализу идеологических и теоретических основ институционального и экономического развития континентальной Европы и “англосаксонского мира”.

Автор также признателен профессорам А.А. Гриценко, Г.В. Задорожному и В.Н. Лисовицкому, стимулирующие замечания которых об “отсутствии систематичности в исследованиях Западных экономистов” и критика версий “ортодоксального либерализма”, а также вопросы об истоках “континентального институционализма” выступили важным ориентирующим фактором для специального рассмотрения истории экономической мысли.


Принципиальные достижения и уроки камерализма


Намерение дать народу a priori пусть даже более или менее разумное по своему содержанию государственное устройство упускает из виду именно тот момент, благодаря которому оно есть нечто большее, чем порождение мысли. Поэтому каждый народ имеет то государственное устройство, которое ему соответствует. (Г.В.Ф. Гегель)

1. Смысл и задачи

Мы начинаем эту работу с эпиграфа – цитаты из фундаментального труда Г.В.Ф. Гегеля по Философии права . Это одна из наиболее развитых, систематически изложенных и глубоких концепций построения государства и гражданского общества, созданных в Европейской интеллектуальной истории и культуре.

В этих словах, Гегель, казалось бы, проблематизирует саму возможность сознательной, основанной на опережающей мысли, конструктивной деятельности по совершенствованию институциональной организации общества, государства и народного хозяйства. Кроме того, данное высказывание подчеркивает глубокую историческую детерминированность и “траекторную зависимость” – path dependence – процессов эволюции и ставит под сомнение возможности идеологических заимствований и переноса опыта институционального творчества других народов.

В таком контексте можем ли мы, согласившись с Гегелем, рассчитывать на извлечение уроков на основе изучения истории? При каких условиях возможна практика институционального строительства в области организации государства, экономики и народного хозяйства? Какое место и значение для развития этой практики играет освоение истории?

Мы полагаем, что цитируемое доктринальное утверждение, как и все политико-правовые теоретические изыскания Гегеля впрямую связаны с его персональной деятельной, политической и этической позицией, а также институционально-политической детерминированностью процессов знания, в которые он был включен. Ведь контекстом, в котором была разработана и введена данная доктрина была его служба философом Прусского правительства и профессорская работа в Прусском королевском университете. Это было время, “реакции” и достаточно острых дискуссий буржуазных либералов и защитников устоев возрождаемого деспотизма. Конструируя целостную философскую систему, основанную на принципе тождества мышления и бытия, действительного и разумного, Гегель преувеличивает степень совершенства и разумности современной ему немецкой действительности. Но, в то же время, вся его гигантская интеллектуальная работа по созданию концепции “разумного государства” именно и служит политико-правовой программой институциональных преобразований Германии.

Главное здесь в его цитате, по-видимому, в a priori – всякая конструктивная интервенция в процессы институционального развития должна выделять и учитывать тот институциональный формативный контекст, который специфичен и исторически конкретен для данной страны, но не может быть во всей своей полноте отрефлектирован и схвачен в мысли. Априорные конструкции должны быть критически отрефлектированы в соотнесении с имеющейся институциональной инфраструктурой и возможностями ее эволюции и трансформации. В противном случае мы не можем иметь практики(1).

Почти двести лет назад ученики Г.В.Ф. Гегеля сделали ряд записей его лекций, смысл и содержание которых, с нашей точки зрения, в точности передают ряд ключевых моментов не только интеллектуальной истории Европы, но и многих событий последних десятилетий, называемых “переходным периодом”, связанных с попытками реформ и институциональных инноваций в государственном строительстве в конце XX в. в Центральной и Восточной Европе. “В новое время распространилось представление, что государственное устройство может быть создано, и мы действительно видели, как на основе абстрактных идей создавался государственный строй, но так называемые либералы, создававшие государственный строй на основе абстрактных принципов, повсюду – во Франции, в Испании, Неаполе, Португалии, Пьемонте, Ирландии и т.д. – кончили банкротством” (2) .

Широко дискутируемая в конце XX в. в западном научном сообществе микроконцепция “траекторной зависимости” – path dependence, и embededdness – исторической и социально-культурной “вложенности” процессов экономического и социального развития, достаточно глубоко и методологически обоснованно рассматривалась еще Гегелем в его Философии права и теории государства в начале XIX в.

Он утверждал, что государственный строй всегда выступает лишь как “результат всего предшествующего развития”, что никто не может стоять “вне своего времени”. Он весьма критически оценивает попытки либералов мыслить государство как инженерно и искусственно создаваемое. Его ученик Грисхайм делает следующую запись: “Каждый народ имеет свое собственное государственное устройство, английское является государственным устройством англичан, и, если бы захотели дать его пруссакам, это было бы столь же абсурдно, как решение дать прусское государственное устройство туркам. Каждое государственное устройство есть только продукт, манифестация собственного духа данного народа и ступени развития сознания его духа. Это развитие необходимо требует поступательного движения, в котором ни одна ступень не может быть пропущена, нельзя опережать время, время всегда присутствует. Все, мышление, философия и т.д., находится во времени” (3).

Как мы уже обсудили в первой статье, практика концептуально-идеологического обслуживания экономических и социально-политических реформ в пост-социалистических странах Восточной Европы и б-СССР нуждается в существенном совершенствовании. Построение современного государства, его эффективная интеграция в международную среду и обеспечение практики экономического развития немыслимы без создания, освоения и развития соответствующей системы знаний (4) , без включения в “процессы развития знания”, задаваемые лидирующими эпистемическими сообществами.

При этом, предметное содержание и эпистемологическая стратегия исследований политики и управления экономическим развитием (как научно-практических дисциплин) детерминируются институциональным контекстом, в котором они строются.

Поэтому, важнейшая, и сегодня принципиально приоритетная задача – это эффективная, адекватная стратегическому контексту институционализация самой этой сферы.

Далее мы зафиксировали, что строительство нового государства и формирование практики экономического развития в XXI-м веке – это не просто новая задача, в которой могут быть использованы существующие знания и представления или наилучшие образцы институциональной организации, созданные в западном, индустриально развитом мире. Здесь мы не можем ограничиваться лишь попытками импорта институтов, технологических принципов и идеологических конструкций, сформированных в западных странах (ср. приведенную позицию и критику Гегеля по вопросам о заимствовании идей и моделей).

Каждая эпоха порождает свои институты, создает оригинальные композиции и достигает исторически специфической институциональной и политико-экономической когерентности. Страны и народы непрестанно соревнуются в создании институтов и достижении этих состояний когерентности, обеспечивающей наиболее эффективное взаимодействие процессов развития знания и процессов организации и управления (5) (см. Рис. 1, 2).

Для содержательного самоопределения и построения современной концепции институционального развития государства и хозяйства, для осмысленного употребления идей, используемых лидирующими в начале XXI в. эпистемическими сообществами (6), необходим анализ их истории, эпистемологических и онтологических оснований.

Необходимо построить, проработать и отрефлектировать онтологическую и эпистемологическую историю этой сферы знания, а также представить и теоретически осмыслить эволюцию ее институциональной организации.




В первой статье мы утверждали, что прежде всего, такая проработка должна быть осуществлена в двух планах.

Во-первых, необходим анализ истории и содержательных начал камерализма, сформированного в XVII-XVIII вв. и сыгравшего огромную роль в развитии европейской цивилизации, существенно повлиявшего на характер общественных наук и моделей капитализма континентальной Европы, оказавшего воздействие на становление американской школы и практики политической экономии, образование экономической профессии и социальных исследований в США, а также складывание англосаксонской версии административных наук (7). Для этого необходимо новое прочтение истории политической экономии в её взаимодействии с камерализмом, и для этого также должна быть представлена действительность формирующейся новой политической экономии глобального капитализма.

Во-вторых, анализ теоретических основ и институциональной организации публичной политики как академической и профессиональной сферы в США (или более широко – в англосаксонском мире).

И, как мы уже заметили, нас будет интересовать, прежде всего, принципиальная институциональная организация и политэкономия появления и существования данных доктрин, благодаря которой они объективируются и приобретают идеологическую и технологическую силу в современном мире.

Мы полагаем, что движение в намечаемом русле будет определённым вкладом в то движение эволюционной политической экономии и возрождения политической экономии, которое наблюдается в международном научном сообществе в конце XX – начале XXI вв.

2. Основания поворота к истории и обращения к камерализму

Принято считать, что принципиальные идеи и институциональные структуры практики камерализма были преданы забвению и исчезли в период конца XVIII начала XIX вв. в связи с триумфом новой политической экономии и либерализма (8).

Для современного читателя, погруженного в действительность “бума” новой экономики, технологической экспансии новых средств коммуникации, менеджерального манипулирования рынками и процессов глобализации и т.п., может показаться академической роскошью или некой исследовательской причудой наше обращение к камерализму. Ведь наиболее активная практика и складывание “парадигмы” камерализма в Западной Европе происходило в конце XVII и в течении XVIII вв.

Что же может быть найдено полезного и теоретически значимого для современной ситуации в столь исторически отдалённом времени? Или, традиционно говоря, в чем смысл и актуальность данного квази-исторического изыскания и методологических интерпретаций, относимых к действительности 300 летней давности? Может ли история нас чему-то научить?

При каких условиях мы могли бы уйти здесь от создания ещё одного пакета исторических реминесценций, псевдоисторических модернизаций и мифологем, к которым так часто сводятся попытки построения предметных историй в такой предельно сложной и комплексной области?

Здесь мы опираемся на несколько оснований такого нового и, в известной мере, скрупулезного анализа, обзора истории и содержательных начал камерализма.

Во-первых, в конце XX в. мы стали свидетелями поиска новой парадигмы обществознания. В этом поиске важную роль играет рефлексивный анализ понятийно-категориальной базы, демифологизация доминирующих теоретических доктрин, новое прочтение классики и выявление корней и истоков (9). Стоит проблема онтологии политэкономии, которая бы свёртывала в себе или “снимала” все ключевые аспекты и проблематику современного глобализирующегося, “основанного на знании” капитализма в его динамичном взаимодействии с региональными и “национальными” экономиками. Для построения такой онтологии необходим критический анализ понятийно-категориальной базы. Надо идти к истокам формирования политической экономии и административных и политических наук.

Во-вторых, мы полагаем чрезвычайно важно сегодня выявление истоков институционализма. Мы попробуем провести этот специальный анализ для подтверждения гипотезы о том, что камерализм сформировал инфраструктурные условия для появления германской исторической школы, оказал программирующее влияние на складывание общественных наук континентальной Европы и далее, создал возможности для появления и оформления в европейской интеллектуальной традиции институциональной рефлексии, то есть институционализма в общественных науках.

С середины-конца 80-х гг. XX в. наблюдается ренессанс институционализма как подхода во всех общественных науках. Этот процесс особенно активно развернулся на Западе и на протяжении последнего десятилетия в него уже вовлекаются также и отечественные ученые, формируются школы институциональных исследований в б-СССР.

Наряду с поиском новой парадигмы для экономической теории и политической экономии данный ренессанс, безусловно, отражает принципиально новую ситуацию в “мировом институциональном процессе” – глобальная социально-экономическая и политическая ре-институционализация захватывает сегодня многие регионы мира. В числе наиболее динамичных и проблемных здесь следует назвать институциональное развитие Европейского Союза и постсоциалистических стран. Здесь можно провести параллель с тем, что происходило в середине XVIII в., когда мировые социально-экономические связи и взаимоотношения потребовали нового глобального “реструктурирования” (10). При этом, мы полагаем, что анализ институциональной эволюции камерализма важен во многом потому, что контекстом для его оформления и развития послужил институциональный процесс в пост-Вестфальской Европе. Мы проводим здесь прямую историческую параллель с пост-советским периодом – когда появилось множество “новых государств” и все они оказались в ситуации сложного реформирования, государственного и институционального строительства.

Современная ситуация характерна активными действиями по глобализации “мероприятий” по экспорту институтов и экспансии, способствующей этому транснациональной “идеологической помощи”. Наблюдается массированная пропаганда и широкое хождение текстов и доктрин, преимущественно либертарианского содержания. В этом контексте для организации осмысленной практики институционального строительства необходимо наряду с освоением текстов выявление институционального смысла и содержания распространяемых доктрин.

Эти доктрины являются важнейшими “составными частями” институциональных порядков и элементами политико-экономической когерентности, сформированной в странах экспортерах. Их экспорт и освоение в других регионах мира, фактически направлен на достижение там ”подобной” (или адекватной внешним субъектам) когерентности. То есть, по мере импорта доктрин и институтов другие регионы становятся когерентными, в институциональном и полит-экономическом плане, стране эспортёру. Реконструировать институциональный смысл тех или иных доктрин и “технологических принципов” общественной (“рыночной”) организации возможно только на фоне достаточно широкого исторического анализа – институты, их эволюция видны только в контексте истории и масштабных эволюционных изменений.

В-третьих, надо отметить, что практика камерализма не получила значимого статуса ни в исторических, ни в теоретических и экономико-методологических работах советского периода.

Так, например, в фундаментальном труде по “Всемирной истории экономической мысли” (11), камерализм не разотождествляется с меркантилизмом и не вычленяется как особенное направление мысли и практики. В полустраничном сообщении о “камералистике и меркантилизме в Германии” лишь отмечается, что германский меркантилизм, в силу ее экономической отсталости и политической раздробленности приобретал “искаженные формы”. Другие же квалификации изложены в характерной для того времени политизированной манере: “При княжеских дворах процветала камералистика (финансовая наука), представители которой изыскивали для своих господ все новые и новые доходы фискального характера. Княжеская роскошь расхваливалась как дело полезное даже для народных масс” (12). Далее, в историческом очерке становления “конкретных экономических наук”, в данной “Всемирной истории экономической мысли” отмечается европейское признание работ фон Юсти и фон Зонненфельса по “Благочинию и государственным финансам”, однако отмечается “теоретическая скудость и политическая реакционность” их трудов, невысокая роль германской школы в формировании финансовой науки в целом (13). В этом же тексте, утверждается, что трактаты камералистов по государственному управлению “имели откровенно теолого-библейское содержание”, а сама практика управления в рамках камералистского подхода соотносится с поздними “зловещими” коннотациями “полицейской деятельности” (14).

Необходимо также отметить, что в силу языковых, понятийных и этимологических различий многие учёные, работающие в англосаксонской традиции также трактуют камерализм лишь как Германскую версию меркантилизма. Это делает, например Иммануил Валлерстайн, в своем фундаментальном труде по истории Европейской и мировой экономики (15). Подобное же отождествление мы находим и в Энциклопедии социальных наук, написанной ведущими англоязычными учёными в конце 20-х гг. XX в (16). Современный историк Марк Раефф в работе по истории социальных и институциональных изменений в Германии и Росии 1600-1800 гг. также полагает, что ”Обычно и достаточно правильно утверждается, что меркантилизм, по определению, вдохновил экономическую теорию и практику камерализма” (17).

С нашей точки зрения такое неразличение и отождествление затрудняет понимание истории политической экономии и фундаментальных аспектов институциональной эволюции Европейской цивилизации. Это осложняет построение представлений о действительности институционального развития и понимание оснований существования, глубину и укорененность – “институциональную инерцию” как институтов современного капитализма, так и постсоветского общества. Поэтому в данной работе мы стремились использовать, по возможности не только англоязычные источники, но также и исследования Германских историков политической экономии и науковедов (18).

В-четвертых, обращение к философии хозяйства и теоретической экономии, которое наблюдается в рамках работ Философско-экономического ученого собрания и экономического факультета МГУ им. Ломоносова и др., а также современные работы по институционализму(19) задали важнейший вектор аналитической работы – установку на анализ истоков и уточнение приципиальных категориальных основ современной экономической теории и политической экономии. И в этой работе пока еще не проделано детальной и взвешенной оценки практики и значения камерализма. Возможно, одной из причин данной ситуации является относительная недоступность текстов – как сами труды камералистов, так и вторичные источники могут быть обнаружены только в крупных библиотеках западных университетов (20).

И, наконец, в-пятых, мы полагаем, что исторический или эволюционный институционализм, отражает методологическую позицию марксизма в том, что “и от всей науки останется только одна история”, что именно история позволяет получить действительное понимание. В то же время мы будем учитывать известную гегелевскую а, затем и ленинскую критику исторического сверхдетерминизма и сложности извлечения уроков из истории (21).

Мы разделяем позицию, проводимую рядом современных исследователей что камерализм, как специфическая доктрина и “многодисциплинарная наука” и форма организации практики административного управления и государственного строительства, оформившаяся в континентальной Европе, и должен рассматриваться как один из главных факторов, определивших историю, мировое технологическое лидерство и превосходство Европы и Европейской культуры (22). Поэтому изучение его достижений и извлечение уроков имеет важнейшее значение для развития экономической теории и институционализации исследования политики и управления в постсоциалистических государствах (23).

В намечаемом экскурсе нас будет интересовать, прежде всего, институциональная организация и политэкономия существования камерализма как доктрины, благодаря которой он был объективирован и приобрел идеологическую силу, а также возможное влияние и в современном мире.

3. Общий формативный контекст образования камералистики

Совершенно очевидно, что как и всякое масштабное социокультурное и политэкономическое явление камерализм имел множество “источников” и оснований для образования и расцвета. Мы здесь не претендуем на полномасштабную реконструкцию и методологически скрупулезное выделение всех факторов и причин его порождения, для нас важны наиболее критические аспекты, на которые мы обращаем специальное внимание для объективации ряда ключевых концептуальных положений.

Исторически, одним из ключевых событий, положивших начало формирования камерализма, принято считать Вестфальский мирный договор. Вестфальским договором, заключенным в 1648-м году, был положен конец 80-ти годам многонациональных вооруженных конфликтов в Центральной Европе. Так была создана уникальная центрально-европейская политическая и экономическая организация – на смену Священной Римской имерии, основанной в 800-м г. пришла сложная система в ядре которой были конкурирующие и кооперирующиеся государства “связанные вместе” плотным окружением более крупных и мощных соседей – Швеции, Франции, Испании, России, Британии и Оттоманской империи на периферии. Предшествующие войны принесли огромные потери, в особенности в Центральной Европе, которая потеряла до 60% населения, многое из культурного наследия, где осталась разрушенная инфраструктура и заброшенные невозделываемые земли и т.п. Длительный период конфликтов сформировал острое понимание “военных требований” и необходимость быть подготовленными со стороны всех типов правителей – начиная от новых Центрально-европейских государств, княжеств, монастырей, епархий, свободных городов и т.д.

Соглашение, именуемое “Вестфальским договором”, представляет собою невероятно сложный юридический документ, создававший конституционную структуру, в рамках которой большое число различных сторон (партий) могли взаимодействовать. Фактически, это выглядело как сложные правила и процедуры разрешения территориальных и имущественных конфликтов, типично организуемых как ”игры с нулевой суммой”. Только через компромиссы, кооперацию и согласование противоположных интересов мог быть достигнут какой-либо прогресс – в противном случае все стороны несли потери. Конституирующим членам империи предоставлялись лишь “частички” суверенитета, однако они могли объединяться в альянсы с иностранными сторонами, в случае если это не угрожало целостности империи или могуществу императора. Они также не могли “покинуть” империю, хотя и были открыты для внешнего вмешательства в свои внутренние дела.

Удивительной особенностью данного соглашения был также старый принцип divide et impera (24), благодаря которому было создано огромное число “агломераций” различных типов землевладений с различным статусом, объединяемых только юридическим лицом или харизмой принца. Если учесть множественность линий наследственности, превратностей судеб, болезней и смертей, браков и рождений и т.п., задача управления такими наследственными княжествами оказывалась действительно трудным занятием. К этому следует также добавить чрезвычайную бедность в которой Великая Римская империя оказалась в результате почти ста лет войн. Наряду с потерей более половины населения были разрушены дороги, мосты, заводы, исчез скот и утеряны многие трудовые и ремесленные навыки. Например, в Бранденбурге, с его традиционно обширной сетью каналов и водных путей, после ухода шведской оккупационной армии, все эти каналы было просто невозможно обнаружить. Фермы были заброшены, а земли пустынны. Имея незначительный доступ к международной торговле, бедные территории с истощенным населением и сомнительным военным положением, практически все правители, “получившие суверенитет”, должны были изобрести новые способы управления. Тот, кто был не способен это сделать мог просто не выжить (как мы заметили во вводной части, описываемое положение в своих базовых характеристиках в точности совпадает с тем что уже многие годы царит на территории б-СССР и до определенной степени бывшего соцлагеря).

В XVII в. ответом на весь этот послевоенный кошмар, социально-политический и экономический вызов оказался камерализм (25). В буквальном смысле камералисты были советниками королей и имели прямую обязанность и доступ к выработке государственно-политических, управленческих и хозяйственных решений (26). Большинство из них были университетскими преподавателями, зачастую из вновь созданных университетов и кафедр, сформированных специально для этих целей (27).

В современном Европейском союзе объединены те страны, которые во многом являются наследниками около четырехсот различных государственных образований, появившихся на карте Европы в результате разрушения Великой Римской империи. Ставшие независимыми, новые руководители этих стран, должны были обеспечивать множество функций, традиционно выполнявшихся в этом общирном христианском мире институтами церкви. Все эти государства существенно различались по размерам: среди них были империя со столицей в Вене, экспансионистски ориентированная Пруссия со столицей в Берлине, а также и маленькие независимые государства, такие как, например, Веймар. Несмотря на установление мира, оборона оставалась важнейшим вопросом – создавались профессиональные армии и технологии финансирования войн (28). Война рассматривалась как ultima ratio Regis, то есть предельное основание существования и наращивания могущества и роста государств (29). Изменения, привносимые непрерывной вовлеченностью в войны, требовали не только совершенствования технологии ведения войны, но и всеобъемлющей рационализации общества и хозяйства.

В связи с конкуренцией “суверенных” принцев и князей друг с другом факты об успешных проектах государственного строительства и финансирования быстро распространялись, часто благодаря быстрым переводам сформулированных доктрин с латинского на французский и немецкий и т.д.

4. Геополитический и геоэкономический контекст

Формирование “национальных экономик”, концепций и доктрин их построения и управления в Европейской истории всегда происходило с учетом “транснационального контекста”. Государства и экономики “лепили себя” в идеологическом, торговом, военном, культурном и т.п. взаимодействии друг с другом.

Период XVII-XVIII вв. в Западной и Центральной Европе – это время формирования современных национальных государств и международной системы политических и экономических отношений. По своему значению и глубине трансформаций этот период может быть впрямую сопоставлен с тем, что происходит в области международных отношений и эволюции традиционных институтов национальной государственного и национальных экономик сегодня, в контексте образования Европейского Союза и глобализации. Сегодня также перестраиваются традиционные институты и идем к новой институциональной и политико-экономической когерентности как на национальном так и на международном уровне.

В рамках конвенциональной интерпретации Вестфальской системы государственной и межгосударственной организации, основанной на Вестфальском мирном договоре, предполагается, что с 1648 г. по начало XVIII в. были запущены процессы формирования современной системы межгосударственных отношений (30).

В этой вновь образующейся системе перекрещивались отношения между гетерогенными феодальными конфликтными единицами, а иерархические системы империи и папства были заменены отношениями между современными “независимыми государствами”. Консолидация суверенитетов опиралась на монополизацию “инструментов насилия”, которые были переданы центральным властям новых государств – включая средства осуществления международной политики, контроль армии, дипломатии и прав заключения договоров. Международные отношения стали институционализироваться при помощи учреждения постоянно действующих посольств, которые координировали международную деятельность с помощью постоянных международных обменов, с использованием дипломатических, “кодексов”, протоколов и “правил”, которые непрерывно “подтверждали” свою силу и действенность, благодаря периодическим регулярным многосторонним международным конгрессам.

Внутренние иерархические системы сложным образом сопрягались с внешними “геополитическими анархиями”. После Вестфальского договора политический суверенитет и дискурс raison d’Etat(31) секуляризировали международные отношения, религия стала оттеняться как доминирующая форма их легитимации. Были “принижены” универсальные притязания Римской католической церкви. Разделение между политикой и религией и утверждение идеи “самоопределения наций” закрепило признание принципа мирного сосуществования среди юридически равных членов международного сообщества. Это было включено в международное право, которое предполагало взаимное признание, невмешательство и религиозную толерантность. Впредь универсальные институционально-политические концепции империи или res publica christiana – иерархически организованной христианской республики, стали уступать место действию баланса сил как естественного регулятора конкурентных международных отношений в контексте многополярной и анархической среды.

Между мирным договором в Вестфалии (Westphalia) 1648 г. и Утрехтским миром (Utrecht) 1713 г. был дан старт образованию современных форм международных взаимоотношений в Европейской системе государств. Эти события послужили важнейшим формативным контекстом в построении и институционализации национальных экономик и постановке задач и образовании политической экономии.

Для существования государств в этой новой среде требовалась совершенно другая система знаний и технология управления – так появился спрос на функцию, которую стал выполнять камерализм.

5. Формирование капиталистических прав собственности и исключительной территориальности

Геополитические и геоэкономические изменения XVII-XVIII вв. имели свои детерминанты и движущие силы. Мы не будем здесь вдаваться в детальный исторический анализ этих процессов в тот период, а выделим только наиболее принципиальные моменты и характеристики, которые позволят нам исследовать институциональную эволюцию и содержательные достижение камерализма.

Один из наиболее важных аспектов формативного контекста камерализма это образование и конституирование отношений прав собственности и отношения исключительной территориальности.

Формирование государства нового времени было связано с конституированием исключительной, эксклюзивной территориальности (32). При этом, важно что, главным механизмом конституирования были не внешние отношения, вновь образованных государственно-политических единиц по поводу собственности, но артикуляция и институционализация прав собственности внутри формируемых территориальных границ, то есть механизмы и процессы учета, инвентаризации, национализации, урегулирования и распределения прав и отношений собственности в пределах суверенной юрисдикции данных государств и экономик. Именно это определение и переопределение прав собственности и реорганизация политического пространства в период раннего модерна создали условия и дали импульс также и институционализации межгосударственных политических отношений и капиталистических прав собственности (33).

С конца периода средневековья международная система эволюционировала через драматическую трансформацию взаимопересекающихся юрисдикций феодалов, императоров, королей и церковных иерархов – эти взаимодействия породили необходимость территориальной детерминации власти. Природа и динамика геополитических систем существенным образом детерминируется тем способом, каким конституируются институты и “политико-экономических единицы” - участников, которые, в свою очередь, основаны на специфических отношениях собственности.

Вариации режимов собственности, с этой точки зрения, транслировались в вариации государственных форм и, далее, соответственно, в вариации форм и динамику международных систем.

Таким образом, в XVII-XVIII вв. произошла трансформация характера динамики международной политики и геополитических отношений: от логики персонализированных суверенитетов раннего модерна, основанных на предкапиталистических, династических отношениях собственности – к “деперсонализированной логике” суверенности модерна, основанной на капиталистических отношениях собственности (34). Государство ранего модерна не было “государство-центрированной”, национальной, этнической, деноминационной, геостратегической, топографической, культурной или лингвистической конструкцией, но являло собою результат изменчивых династических брачных политик и поддерживаемых войнами территориальных перераспределений.

Европейские международные отношения раннего модерна, кодифицированные в Вестфальском мирном договоре, предопределялись его формативной грамматикой, которая сформировала определенную “территориальную логику” политического пространства и исторически-специфичные формы геополитического поведения и системных взаимодействий.

Фундаментальный разрыв со старой логикой территориального накопления (территориального расширения) международных отношений произошел с развитием капитализма в Англии. Мир конца XVII начала XVIII вв. еще не был капиталистической системой. Поскольку большинство доминирующих европейских государств основывались на предкапиталистических отношениях собственности, Англия балансировала и вела “территориальную борьбу” с Испанией и Францией. Для осуществления экспансии капиталистических отношений и проведения революций “сверху”, и аграрно-капиталистических реформ, для “введения капитализма” необходимо было “деперсонализировать” отношения собственности (35).

Только после того как капитализм получил общеевропейское распространение, “невидимая рука” рынка и капиталистического балансирования могла регулировать абстрактную сферу экономических обменов “де-персонализированных государств”. Онтология homo economicus стала доминировать и доходы могли накапливаться частным образом, и внутри страны и на международном уровне. После серии европейских революций в период XVII и XIX вв. и только после открытия национальных рынков для мирового обмена, новая логика спонсированной Англией торговли между капиталистическими странами позволила реализовать экс-территориальную логику международного присвоения доходов.


6. Власть, собственность и индивидуализация

Появление частной собственности и образование отношений “закрытых” для общественно-государственного вмешательства(36) – это революционная инновация в праве, существенным образом реструктурировавшая отношения общественной организации и власти, превратив их в “частное дело”.

Участие государства в социальном воспроизводстве стало “нелегитимным”, “запрещенным”. Рынок получил ведущую роль и в материальном и в идеальном общественном воспроизводстве. Общественная власть и функции государства редуцировались до предоставления условий, в которых граждане “наслаждались” бы пользованием своей собственностью. Было трансформировано само содержание и смысл понятия “общество”. Перестали существовать такие феномены как “общее происхождение”, или общинные общности и т.п., ликвидировалась традиция синойкизма (37), главными стали институты накопления, реализации и подтверждения собственности индивидуумов.

Отношения индивидов перестали опосредоваться правилами или понятием общности. Новые отношения истолковывались как вне- или пред-политические, поскольку согласие о признании собственности и её защите предшествовало каким либо политическим формированиям. Политика могла завершать, “шлифовать”, но никак не трансформировать “собственнические основы” этого гражданского общества. Вместо устанавливаемых по рождению, традиции или заслугам общественных рангов, отношения между членами гражданского общества теперь стали регулироваться через призму отношений к вещам, которыми те владели.

Это позволило выделить и эмансипировать экономическую деятельность от объемлющих социальных и политических отношений, аристотелевская позиция, исключавшая “хремастический способ производства” была преодолена. Политика стала преследованием частых и индивидуальных интересов и потеряла смысл заботы об общем, как тем, чем мы обладаем коллективно (38). Задачи правительства были сведены к защите собственности, поддержанию эффективности рынка и общей обороне (39).

Насколько далеко вела данная концептуальная революция особенно заметно в области институционализации индивидуализма. Индивидумы теперь уже не были членами конкретных и исторически длительных сообществ или групп, но проявляли свою единичность и особенность как собственники своего тела и способностей, в которых труд стал наиболее важным аспектом дифференциации. Джон Локк видит основания собственности именно в самом человеке, как “хозяине самого себя” и как собственнике своей личности, действий и труда” (40). Однако при последовательной реализации принципов капитализации, труд превратился в товар и стал существовать в отчужденных формах. Именно на это указывал Маркс, начиная свою критику капиталистического способа производства – когда приобретение богатства становится единственной целью хозяйства, оно порождает отчуждение труда, когда сам человек уже “не может определять свою судьбу”.

Контрконцепцией для данного модернистского проекта служили германские социально-политические науки Polizeywissenschaft (41), которые ориентированы на старую аристотелевскую традицию и понятие патриархального правила в котором правитель был связан с одной стороны Богом, а с другой с “добрым отцом семейства”, который опекал и обеспечивал свое окружение и тех кто был “под ним”.

Институционализация “собственности” существенным образом повлияла на все политическое мышление. Либерализм практически снял все “природные” ограничения на “приобретения собственнических индивидуалистов”. Мобильность капитала стала разлагающе воздействовать также и на лояльность и призязанность к месту как основе сообщества, к месту как предмету заботы и солидарности многих поколений. Руссо связывает обладание собственностью с институционализацией общества как такового, что создает, с его точки зрения, возможность ответственности и нравственного существования (42).

С приобретением либерализмом позиции доминирующей идеологии собственность (и все отношения вокруг нее) становится “двигателем” человеческого развития и устанавливает взаимозависимость между общественной структурой и формированием определенного типа личности. Формируемый на основе институционализации отношений собственности социальный контракт – это не просто совершенствование гражданского общества и учреждение правительства доверия, которое обеспечивает права и собственнические интересы индивидуалов, это включает также процесс изменения структуры личности, в котором моральность индивидов замещается на предпочтения, подлинность вытесняется значимостью внешнего вида. Семантическая область суверенности и собственности объединяет не только процессы институционализации государства, но и непосредственные отношения и взаимосвязи между индивидуальными и общественными структурами. Понятие собственности не только институционализирует территориальное государство, но также фундаментально трансформирует понятия “общественной личности”.

7. Институционализация камерализма: аналитическая структура и концептуальные основы


В XVII-XVIII вв. в центре интеллектуальных общественных интересов были политические и гражданско-цивилизационные, а не утилитарно-экономические вопросы которые набирают силу с конца XVIII начали XIX вв.

Камерализм как подход органически впитал в себя эту общую идеологическую атмосферу, поэтому “экономико-теоретическая” в нем строилась на основе онтологии, существенно отличной от более поздних версий политической экономии и классической экономической теории.

Науки об экономике в Германии получили “подчиненный характер” и являлись скорее “реалистически-ориентированными теориями организации управленческой деятельности” правительства. Экономика не стала независимой наукой о хозяйственных отношениях и достижении экономического богатства независимых от форм правления в рамках которых они существовали. Экономические полагания камералистов, независимо от того насколько убедительно они звучали, поначалу были прежде всего некими формами практически-рекомендательного фольклора по вопросам домашней бережливости, а не критическим абстрактным анализом обще-экономических отношений.

Итак, камералисты были прежде всего политэкономистами и политологами, они вели теоретическую работу в которой экономические вопросы еще не формулировались в той специфической и абстрактной форме, в которой их поставили спустя несколько веков.

В определенной мере это может выглядеть большой натяжкой – обсуждать “аналитическую структуру” камерализма. Здесь скорее могут быть более релеватны понятия ориентации или подхода, поскольку камерализм вырабатывал, прежде всего, принципиальные практические максимы, методические правила и рекомендации, но не сконструировал логически изощренных аналитических моделей.

Например, камерализм в целом подчеркивал значение роста населения, однако не сформулировал никакой явной модели демонстрирующей влияние роста населения на другие хозяйственные и политические цели. По-видимому, камералистами было просто схвачено эмпирическое полагание и вера в то, что рост населения выгоден для их государств, в особенности в тот период времени. Опустошение, вызванное чумой и войнами, было причиной такого внимания камералистов к росту населения, даже при отсутствии систематической аналитической схемы. Тем не менее, мы можем обнаружить в камерализме некоторые начальные понятия и практические свидетельства в пользу роста населения, связывающие рост населения, совершенствование в разделении труда и стимулирование роста производства.

Как экономическая доктрина камерализм включал в себя три основные части.

В ядре имелись принципы государственной политики, знание о действии рынков и предварительных условиях их функционирования. Затем следовали вопросы технологии – начиная от горной промышленности до лесоводства, сельского хозяйства и земледелия. И, в-третьих, так называемая полицейская наука, рассматривающая во взаимосвязи административно-государственные правовые аспекты организации содружества, включая юрисдикции, налогообложение, вопросы санитарии, законы о бедности и т.п.

Первое основоположение для камералиста администратора-консультанта было, очевидно, территория, полученная по правилам наследования. Обладание природными ресурсами должно было рассматриваться как естественное и предзаданное, в отличии от торговли и промышленности, которые могут быть предметами искусственного совершенствования. Для этих целей должно использоваться законодательство и “институциональные инструменты”, которые необходимо строить так чтобы промышленность и коммерция были привлекательными, успешными и общественно-продуктивными занятиями. Бедность края заставляла создавать условия для хозяйственного подъема через предоставление современных гражданских институтов, религиозных и экономических свобод (43).

Начиная с восемнадцатого века Германская концепция Staatswissenschaft – “общественно политической науки”, или учения о задачах государства и государственном строительстве , включала исследование общества и хозяйства, используя Аристотелевские концепции – όίκος (ойкос, дом), как хозяйства, и πόλις (полис, город-государство), как государственной организации. Причем, понятие “государства” использовалось как основополагающий термин для социально-политической организации общества в целом, что отражало немецкий перевод Аристотелевской “Политики”, в котором государство и общество были синонимизированы (см. Рис.3) (44). Такой симбиоз государства и общества как “самоочевидный момент” отражал также теологические основые всего гуманитарного знания XVII-XVIII вв., сохранялся на протяжении всего развития камерализма и “перекочевал” в концепцию “национального хозяйства” – Nationalökonomie в XIX в (45).


По-видимому одним из первых квазитеоретических трудов по камералистике в Германии послужил “Завет”, написаный в 1555-м году Мельхиором фон Оссе (46).

Фон Оссе описывает “обязанности совершенного правителя”, который хотел бы управлять процветающим, успешным государством. "Владыка или правитель имеет обязанности перед народом в трех планах: он должен поддерживать состояние процветания, которое образуется если люди живут целомудренно, когда поощряется образование, искусства, когда многие образованы и мудры, и могут инструктировать остальных, он (правитель - А.К.) не позволяет сваливаться в темноту и невежество, и поддерживает все, что полезно для совершенствования общества…" (47) Опуская манеру и технику изъяснения, но обращая внимание на содержание и смысл необходимо подчеркнуть, что задачи “государственного и общественного строительства” формулированные фон Оссе, звучат совершенно современно.

Для того чтобы представить тип “теоретизирования” и основное содержание концепций камералистов мы приведем здесь ряд примеров – работы выдающихся и наиболее влиятельных камералистов, воздействие идей которых было распространялось практически на всю Европу. Мы рассмотрим последовательно основные, наиболее важные представления, опубликованные в работах фон Сикендорфа, фон Хорника, фон Юсти, фон Фольфа и фон Лейбница.




(1) То есть практики, как теоретически фундированного “активного действия” или – πραχις – “праксис”, как это определяли еще древние греки
(2) Griesheim K.G.J. von. Natur- und Staatsrecht order Philosophie des Rechts. Vorlesungsnachschrift nach dem Vortrag Hegels im Wintersemester1824/25 an der Universität Berlin. Op. cit. im Hegel. (1973-1974). Vorlesungen über Rechtsphilosophie. 4 Bd. Stuttgart. S. 659. (Цит. по Гегель Г.В.Ф. Философия права. Философское наследие. Т. 113. – М.: Мысль. – 1990. – С. 468.).
(3) Там же, с. 469
(4) Подлинный πραχις, то есть ответственная практика государственного строительства, невозможна вне производства, критики, освоения и использования специальной системы знаний и представлений, соответствующей этому кругу задач.
(5) Хотя тематика диалектического взаимодействия отношений производства знаний с институтами власти латентно присутствовала в работах многих мыслителей, начиная с Платона, а далее например, у Дж. Вико, А.Р.Ж Тюрго, Г.В.Лейбница и многих других, в XX в. в явном и современном виде она была введена в работах известного французского мыслителя Мишеля Фуко. Его идеи о тесной взаимосвязанности процессов знания, познания, власти и правления, то есть, что “the production of knowledge and the exercise of administrative power intertwine, and each begins to enhance the other”, – “производство знания и реализация административной власти взаимопереплетаются и каждая начинает поддерживать друг друга”, оказывает существенное влияние на развитие общественных наук и институциональные процессы в Западном мире. См.: Allen, Barry. (1999). Power/Knowledge. Critical Essays on Michel Foucault. Ed. Karlis Racevskis. New York: G.K. Hall & Cо., p. 70, “Знание/Власть. Критические эссе Мишеля Фуко”; См. также: Foucault, Michel. (1980). Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings 1972-1977. Еdited by Colin Gordon. London: Harvester, “Знание/Власть: избранные интервью и другие труды 1972-1977”.
(6) Мы полагаем, что первичным условием для обретения возможности практики государственного строительства и экономического развития в ее изначальном и базовом смысле, как – πραχις, является включение в глобальные эпистемические сообщества. Эпистемические сообщества – еpistemic community – от древнегреческого επιστημη – epistémé, то есть теоретические знания в широком смысле слова, без разделения на собственно “научное знание”, “техническое знание” и т.п. Однако реальное включение в глобальные эпистемические сообщества невозможно с позиции “догоняющего развития” или “догоняющей модернизации”, в форме пассивного освоения концептуальных наработок, интеллектуальной и институциональной “продукции” западного мира. Это осуществимо только через задание новой идейной и концептуально-теоретической перспективы, которая может позволить снять имеющиеся институциональные разрывы и противоречия.
(7) Институциональная организация германской науки и германских университетов оказали огромное влияние на становление университетской системы в США и, в частности, на основание Американских бизнес школ и развитие административной теории. См. анализ влияния камерализма на развитие административной теории в США в статье Фридриха Редлиха: Redlich, F. (1957). Academic Education for Business. Business History Review. Vol. 31.
(8) См., например, квалификации А.Г.Дугина - “Линия экономической науки, намеченная Адамом Смитом, линия экономического либерализма стала основной и доминирующей экономической моделью западного общества в последние двести лет”: Дугин А.Г. Экономика против экономики. // Экономическая теория на пороге XXI века – 6. В 2-х книгах. Кн. 1. Философия хозяйства. Кн. 2. Теоретическая экономия / Под ред. Ю.М. Осипова. В.В. Чекмарева, Е.С. Золотовой. – М.: Юристъ. – 2002. - С. 432.
(9) Исключительно важную роль в этой работе может сыграть движение за возрождение “Философии хозяйства” под руководством профессора Ю.М.Осипова. См., например, одну из работ в этом направениии Яковца Ю.В. – “Рыночный фундаментализм и увлечение государственным централизмом показали свою односторонность, усиливается тенденция к смешанной, регулируемой многоукладной экономике”. Яковец Ю.В. Смена экономической парадигмы и борьба научных школ/ Экономическая теория на пороге XXI века – 6. В 2-х книгах. Кн. 1. Философия хозяйства. Кн. 2. Теоретическая экономия / Под ред. Ю.М. Осипова. В.В. Чекмарева, Е.С. Золотовой. – М.: Юристъ. – 2002. - С. 66.
(10) При этом ряд исследователей, например А.Г.Дугин, указывают на “гомогенизацию” и образование институционально и идеологически единого протранства мирового капитализма: “Современное западное общество – особенно США и северно-европейские страны – почти полностью воплотили в жизнь классические экономические модели, основанные на теориях либерализма, но, одновременно, с учетом концепций Маркса и особенно английского экономиста Кейнса. Намеченное на ближайшее время объединение Европы должно окончательно реализовать либеральную идею единого и гомогенного экономического пространства, лишенного государственных и национальных границ”. Дугин А.Г. Экономика против экономики. // Экономическая теория на пороге XXI века – 6. В 2-х книгах. Кн. 1. Философия хозяйства. Кн. 2. Теоретическая экономия / Под ред. Ю.М. Осипова. В.В. Чекмарева, Е.С. Золотовой. – М.: Юристъ. – 2002. - С. 434.
(11) Всемирная история экономической мысли. В 6 т. Т. 1. От зарождения экономической мысли до первых теоретических систем политической экономии/МГУ им. М.В. Ломоносова. Гл. редкол.: В.Н.Чековец (гл.ред.) и др. – М.: Мысль. – 1987. - 606 с.
(12) Там же, с.396.
(13) Там же, с.503.
(14) Там же, с.505. (15) Wallerstein, Immanuel. (1980). The Modern World System II: Mercantilism and the Consolidation of the European World-Economy, 1600-1750. New York: Academic Press.
(16) Ср.: “Камерализм – это Германский и Австрийский варианты меркантилизма”, пишет Луизе Зоммер в статье о камерализме: Sommer, Louise. (1937). Cameralism. P. 159 in Edwin Seligman (ed.). Encyclopaedia of the Social Sciences. Rev.ed. 1937. London: Macmillan, pp. 158-161.
(17) Raeff, Marc. (1983). The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change Through Law in the Germanies and Russia, 1600-1800. New Haven: Yale University Press, p. 92.
(18) Важной ориентирующей работой является статья Ганса-Йохима Брауна: Braun, Hans-Joachim. (1975). Economic Theory and Policy in Germany 1750-1800. Journal of European Economic History, Vol. 4, No. 2, pp. 301-322.
(19) См., например, анализ смысла и значения признания значимости институционального подхода Н.П.Гибало – Гибало Н.П. Институциональные императивы новой экономической теории/ Экономическая теория на пороге XXI века – 6. В 2-х книгах. Кн. 1. Философия хозяйства. Кн. 2. Теоретическая экономия / Под ред. Ю.М. Осипова. В.В. Чекмарева, Е.С. Золотовой. – М.: Юристъ. – 2002. - С. 439-455; анализ исторических корней институциональной теории в России О.В.Иншакова: “Несмотря на довольно значительную историю развития институциональной экономической теории, и сегодня проблемой остается определение исходной и центральной категории” – Иншаков О.В. Современный российский экономический институционализм/ Экономическая теория на пороге XXI века – 6. В 2-х книгах. Кн. 1. Философия хозяйства. Кн. 2. Теоретическая экономия / Под ред. Ю.М. Осипова. В.В. Чекмарева, Е.С. Золотовой. – М.: Юристъ. – 2002. - С. 352.
(20) Автору удалось обнаружить ряд основополагающих работ по камералистике в библиотеках Центральноевропейского, Ланкастерского и Калифорнийского университетов, а также в научных библиотеках г. Харькова.
(21) В точности повторяя позицию Гегеля Ленин писал: “Но опыт и история учат, что народы и правительства ничему не научились из истории и не действовали согласно урокам, которые из нее можно было бы извлечь. Каждой эпохе свойственны столь своеобразные обстоятельства, она представляет собой столь индивидуальное состояние, что только исходя из него самого, основываясь на нем, должно и единственно возможно судить о ней”: Ленин В.И. Философские тетради. – Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 29. – С. 281-282.
(22) Активным энтузиастом в пропаганде и изучении наследия камерализма выступает специалист в области экономики права, профессор Эрфуртского университета Юрген Баухауз. См., например: Backhaus, G. Jürgen (2001). Constitutional Causes for Technological Leadership: Why Europe? Independent Institute Working Paper Number 39, p. 1.
(23) Одним из наиболее широких обзоров “академических достижений камерализма” является работа Стейда, опубликованная в 1906-м году в Лейпцигском университете. Stieda. (1906). Die Nationalokonomie als Universitätswissenschaft. Leipzig. – “Национальная экономика как университетская наука”. К настоящему времени практически все наследие камерализма доступно преимущественно на немецком языке. Кроме того, ряд ключевых работ находятся в университетских архивах Германии и пока малодоступны для исследований. Библиография трудов по камерализму на немецком языке, составленная в 1930-е годы Магдаленой Хумберт составляет более 14000 наименований, - Humpert, Magdalene. (1937). Bibliographie der Kameralwissenschaften. Köln: Karl Schroeder Verlag. Настоящая работа построена преимущественно на вторичных источниках, то есть исследованиях изданных англоязычными авторами и английских переводах основополагающих трудов камералистов. Важнейшим трудом на который мы опирались выступила книга Альбиона Смолла - “Камералисты. Пионеры Германской социальной политики”. Эта, пожалуй наиболее фундаментальная работа, впервые получила свет в 1909-м, многократно переиздавалась и оказала большое влияние на развитие общественных наук и административно-управленческой мысли в США. В 2001-м году работа Смолла была переиздана университетами Чикаго и Нью Йорке и в Канаде. Мы пользовались Канадским изданием: Small, Albion W. (1909). The Cameralists. The Pioneers of German Social Policy. Kitchener: Batoche Books (Ontario). - 544 p
(24) Лат. – разделяй и властвуй.
(25) Происхождение термина камерализм, в прямом и буквальном смысле, связано со словом “камера” - Camera и средневековой идиомой, обозначавшей место предназначенное для наблюдения и контроля доходов царствующего правителя. На немецком Kammer это помещение или место контроля и сбора доходов, а далее камералистами – Kammerräthe или Kammer-Assessoren (заседатель) стали называть персонал работавший в этом “учреждении”. “Камералия” - Cameralia, или “Камеральные науки” - Cameral-Wissenschaften, выступили теориями на основе которых администрация собирала доходы. Далее этот термин стал употребляться более широко в применении к наукам о государстве в целом. Камералистами были те, кто понимал эти науки теоретически и практически. Камералистика (нем. Kameralistik, от позднелатинского camera – дворцовая казна), в германской экономической литературе XVII-XVIII вв. совокупность административных и хозяйственных знаний по ведению камерального (дворцового и в широком смысле государственного) хозяйства; специальный цикл административных и экономических дисциплин, преподававшийся в европейских средневековых университетах, а также со 2-й половины XIX в. и в университетах России.
(26) Йозеф Шумпетер называл камералистов “консультантами администраторов”: Schumpeter, Joseph A. (1954). History of Economic Analysis. New York: Oxford University Press, pp. 143-208.
(27) Одним из ранних ключевых событий в оформлении камерализма в Европе выступило решение Совета города Флоренции наряду с поддержкой развития искусств и наук, “углубить” понимание вопросов государственного строительства. Мыслители школы, которая была специально развита для решения этой задачи назвали себя камералистами – cameralists, поскольку они оформились как “палата” советников для “обслуживания” местных правителей. Задачей камералистов было служить интеллектуальным инструментом в разработке политики и, прежде всего, помогать правителю проводить совершенную экономическую политику.
(28) Сложные хитросплетения военно-технологических, хозяйственных, культурных и политических успехов в процессах строительства национальных государств интересно освещаются Чарльзом Тилли. См.: Tilly, Charles. (1975). Reflections on the History of European State-Making. In The Formation of National States in Western Europe. Edited by Charles Tilly. Princeton, N.J.: Princeton University Press, p.243.
(29) О роли войны и использовании данной идеологии Прусскими императорами см. Уволтер Хубаш: Hubatsch,W. (1975). Frederick the Great. London: Routledge, p.113.
(30) Мы не будем оспаривать это конвенциональное видение, оно иногда проблематизируется многими профессиональными историками, которые усматривают лишь в основном символическую роль Весфальского договора. Нам важно лишь принять это во внимание, как содержательный фактор в процессах институционального развития.
(31) raison d'Etat – (франц.) общепринятое понятие, обозначающее основания для действий по достижению и реализации национальных интересов
(32) Концепция эксклюзивной теорриториальности стала оформляться как фажный элемент теории формирования современного государства. См.: Kratochwil, Friedrich. (1986). Of Systems, Boundaries, and Territoriality: An Inquiry into the Formation of the State System. World Politics. Vol.34, No.1, pp.27-52. “От систем, границ и территориальности: исследование формирования государственной системы”.
(33) Эта связь процесса формирования отношений собственности с параллельным структурированием базовых государственных институтов подтверждается и в анализе одного из ведущих западноевропейских историков периода модерна Джона Джерарда Ругги. См.: Ruggie, John Gerard. (1986). Continuity and Transformation in the World Polity: Toward a Neorealist Synthesis. In Neorealism and its Critics, edited by Robert O.Keohane. New York: Columbia University Press, p. 148.
(34) Подход к построению теории институционализации международных отношений основанный на переходе от династической собственности к частно-капиталистической и, соответственно, смене режимов капитализации и накопления, разрабатывает Бенно Тешке из Центра Социальной теории и сравнительной истории Калифорнийского университета. См.: Teschke, Benno. (1999). The Non-Modernity of the Westphalian System of States: Dynasticism, Territoriality, Equilibrium. Working Paper. UCLA/Center for Social Theory and Comparative History, p. 16; а также Перри Андерсен: Anderson, Perry. (1974). Lineages of the Absolutist State. London/New York: Verso, pp. 15-59; и Юстин Розенберг: Rosenberg, Justin. (1994). The Empire of Civil Society: A Critique of the Realist Theory of International Relations. London/New York: Verso, pp. 123-129.
(35) Иерархии наследственных статусов разрушались повсеместно. Привилегии, региональные различия и традиционные права князей и гильдий в городах были атакованы и анулировались задолго до Французской революции. Появлялись субъекты с правами собственности без унаследованных рангов. Формировались права индивидуальной собственности. Эрозия старых институтов сопровождалась появлением бюрократии оплачиваемой правителями. Эти государственные работники заменяли наследственных и феодальных служащих. Офисы широко распродавались или передавались в счет уплаты долгов (Здесь офис - право на правление определенными территориями и сбора налогов с них). Римский Папа и короли Ренессанса зарабатывали целые состояния от продажи потенциально прибыльных офисов. Изменения в период позднего Просвещения были разительными – выплаты и взятки заменили жалованья и пенсии для рационализированной “государственной руки”. Новые администраторы – камералисты – рассматривались как сила которая установит мораль и новые профессиональные претензии адекватные содержанию труда и возможностям оплаты
(36) Право собственности это отношение не между владельцем и вещью, но между владельцем и другими индивидами в отношении к данной вещи. Классическое представление собственности как права на вещи распадается на компонентные права такие как ius utendi, ius disponendi и т.д. Но сущность частной собственности – это всегда право исключать из системы отношений других. См.: Cohen, Morris. (1978). Property and Sovereignty. In C.B. Macpherson (ed.). Property: Mainstream and Critical Positions. Toronto: University of Toronto Press. Kap. 10, Zitat auf S. 159.
(37) Синойкизм - synoikismos – это процесс достижения согласия и социальной консолидации племен. В результате synoikismos граждане греческого города-государства принимали общую веру и правовые нормы. Греческий полис таким образом становился местом где люди соглашались жить вместе и они принимали необходимость и обязанность обсуждать и договариваться об условиях и обязательствах данного договора.
(38) Polanyi, Karl. (1957). The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Times. Boston: Beacon Press.
(39) Это было выражено прежде всего Джоном Локком. См., например: Locke, John. (1965). The Second Treatise of Government. In Peter Laslet (ed.). John Lockes Two Treatises of Government. New York. Mentor, p. 308.
(40) Ibid. p. 340f.
(41) Превосходный анализ истории конституционального развития германского общества см. работу Ганса Майера: Maier, Hans. (1980) Die ältere Staats- und Verwaltungslehre. München: Beck.
(42) Rousseau, Jean Jaques. (1971). The Social Contract. Bk I chapt. 8. In Lester Crocker (ed.). The Social Contract and the Discourse on Inequality. New York: Washington Square Press, p. 22f.
(43) Данные вопросы играли важную роль в особенности в контексте проблем с религиозными свободами. В Бранденбурге, например, были приняты законы благоприятствующие переселению туда преследуемых по религиозным мотивам. Край с бедными природными ресурсами, заболоченными землями и неплодородными почвами приглашал голландцев для заселения Одербрука, австрийцев для поселения в Восточной Пруссии, и французских гугенотов с их “рыночными способностями”.
(44) История изменения базовой онтологии на которой строились камеральные науки, а затем классическая политическая экономия и и экономическая теория прослежена нами в Коврига А.В. Онтологическая революция нового времени:
гражданское общество, рынок и государство//Вестник Харьковского национального университета им. В.Н.Каразина. Серия экономика. 2002 (в печати). См. тажке: Tribe, Keith. (1988). Governing Economy. The Reformation of German Economic Discourse 1750–1840. Cambridge: Cambridge University Press, 8ff, p. 153. – “Управление хозяйством. Реформация Германского экономического дискурса в 1750-1840 гг.”
(45) Эта концепция Nationalökonomie доминировала и в Веберовской профессорской инаугурационной лекции о “Национальном хозяйстве (экономике)” во Фрейбургском университете в 1895-м году. В главном тезисе этой лекции Вебер утверждает, что “В конечном счете, анализ процессов экономического развития это есть борьба за власть, и первичные и решающие интересы, которым экономическая политика должна служить, это интересы национальной силы (власти), всякий раз, когда о них возникает вопрос. Наука политической экономии это политическая наука. Она служит политике. Но не повседеневной политике отдельных личностей или классов, которые могут быть у власти в данное время, но долгосрочным властно-политическим интересам нации” (народа – А.К.). Weber, Max. (1994). Political Writings. Ed. P. Lassman and R. Speirs. Cambridge: Cambridge University Press, 1ff, p. 16. См. также Hennis, Wilhelm. (1987). A Science of Man: Max Weber and the Political Economy of the German Historical School. In W.J. Mommsen and Osterhammel, J., eds., Max Weber and His Contemporaries, London: Unwin Hyman.
(46) Melchior von Osse. (1556). Testament: Gegen Hertzog Augusta Churfürsten zu Sachsen. Sr. Churfürst. “Завещание: Герцогу Аугусту Курнфюсту Саксонскому”. Gnaden Räthen und Land-schafften, Halle im Magdeburgisch. A. MDCCXVII; Small, Albion W. (1909). The Cameralists. The Pioneers of German Social Policy. Kitchener: Batoche Books (Ontario), p. 18.
(47) Melchior von Osse. (1717). Testament, ed. Thom. Vorrede, p. 10.



Продолжение следует...